«Вифлеемъ - Дом Хлеба»
Выпуск 10 (октябрь 2015)

Н. С. Лесков

Зенон-златокузнец1

 В Александри́и был слáвный художник, делавший необыкновенно изя́щные вещи из серебра и золота. Его звали Зенóн (в «Пролóге» он называется “златокузнéц”). Он был потаённый христиани́н.
По художеству его ему нигде не было рáвного. Самые имени́тые женщины роскóшного гóрода наперебóй непремéнно хотели иметь украшéния, сделанные этим искýсным мастером, а Зенóн не успевал исполня́ть всех делаемых ему заказов. Богáтые щеголи́хи Александри́и шли наперебóй одна перед другой и платили очень дорого, чтобы перещеголя́ть друг друга, но только и это не помогало.

Тогда в Александри́ю приехала из Антиохии одна молодая красавица, необычáйно своенрáвного и настойчивого характера. Она имела привычку ни пред чем не останавливаться для достижéния своей самомалéйшей цели, а цель её в Александрии была превзойти́ здесь своею пы́шностью всех александри́йских женщин.
Имя ее было Нефорис или Нефора.
Вся Антиохия знала её как сáмую первую красавицу, затмевáвшую собою всех ины́х в рóще Дáфны. Она захотела во что бы то ни стало иметь «головнýю ýтварь на красотý своего тéла» и не послала звать к себе художника, потому что знала, что Зенóн откажется, а она взяла золото и драгоценные камни и сама пошла к нему и стала его “умоля́ть” сделать для нее такое головное украшéние, которое как можно бóлее шло бы к ней и еще сильнее возвысило «красоту её изя́щного тéла».

* * * * *       

Зенóн, удаляясь от шума, жил за городом в красивой местности, до которой было довольно далеко. Нефора шла сначала тени́стою аллеей, по которой ей встречались рабы́, нёсшие в паланки́нах женщин, и с грохотом проезжали колесни́цы на конях с подстриженными гривами, потóм путь становился безлюднее и тише. От аллеи начинались мелкие свёртки по тропинкам в удóлья, утонувшие в рощах.
У одного из этих свёртков под ветви́стым деревом сидел старик и кормил своего верблюда. Нефора спросила его, где живет Зенóн златокузнéц. Он ей указал на поляну, где зрели аромáтные дыни, меж сирéни, жасми́нов и роз, а сзáди катился ручей и за ним в чаще кустов стоял белый домик.
Вокруг было тихо, - только чёрные дрозды́ сидели на белом карни́зе и пели. Дверей не было видно. Нефора ударила три раза в стену - и перед ней раздвинулась панель и её встретил Зенóн.

Он был поражён и недовóлен её посещéнием, но принял её в свою мастерскую.
Это была большая, квадратная комната без окон, - свет проникал в неё через потолок, сквозь фиолетовую слюдý, отчего все вещи казались обвитыми какою-то тонкою ды́мкой. Посередине комнаты стоял бронзовый и́бис и из его клюва струи́лась свежая вода; в углах помещались обширные тазы́, в которых рос златоглáвый мýскус и напоя́л всю атмосферу своим запахом.
Все стены были покрыты художественными произведениями искусства. Здесь были и Апис, и фараóновы кони, и шесты́, и посуда.

Застигнутый дóма врасплóх, “златокузнéц” не мог отделаться от этой бóйкой и настойчивой гóстьи и стал с ней разговаривать, невóльно замечая, что она чрезвычáйно красива и одета к лицу, так что красота её выдаётся ещё я́рче.
Чернокýдрая голова её была покрыта широким и тонким полосатым кефье, мягкие складки которого облегали, как воздух, её чёрно-синие кýдри. Кефье перевязано было жёлтым шнурóм. Её уши, рýки и пальцы были украшены серьгами, кольцами и браслетами, а на шее было золотое ожерелье из мнóжества тонких цепóчек и на конце каждой из них дрожали жемчýжные пéрлы. Ресницы её были подведены, а концы пальцев подрумянены и тонкие ногти отливали рáдужным перламóтром. На поясе её, который обхватывал приятного серого цвета туни́ку с красною каймой, висело маленькое зеркальце и такой же маленький сосуд с пахýчею индийскою эссéнцией.

Она села, не ожидая приглашения хозяина, погляделась в своё зеркало, пры́снула на себя и перед собою духáми и пригласила художника, чтоб он помог ей обсуждать: как ей можно ещё “приумнóжить её красоту”. И когда увидáла, что он растерялся, то дáбы не дать ему опóмниться и сразу преклони́ть его на свою сторону и получить от него такую изя́щную “ýтварь”, какой нет ни у какой другой имени́той женщины во всей Александри́и, она стала прельщáть его своею красотой, с намерением довести это до крáйнего результата. «Тогда, - думала она, - он, как любовнице своей, сделает для меня убóр всех лучше ... вредá моей чéсти от этого никакого не будет, и́бо никто даже и не подумает, что я, бýдучи столь знáтна и богата, согласилась бы такою ценой златокузню его купить». Подходы щеголи́хи были так ясны, что художник не мог их не понять, но она ещё их усилила, - она сказала ему:
- Здесь жарко, и ты должен видеть тéло моё без посторонних прикрáс: серый и красный цвет оттеняют цвет моей кожи. Я должна сбросить туни́ку. - И она её сбросила, и в это же время вилáсь перед ним, переменяя причёски, а он примеривал к её лицу и голове то те, то другие снизи и пронизи и безпрестáнно имел в своих объятиях её тéло, покрытое одною сорóчкой, которая держалась застёжкой на правом плече и шла вниз под левую руку, так что в глаза ему била прéлесть её тéла, и это его тумáнило…
Художник «блазня́шеся на ню», а она ему «подая́ше помизание очима и неподóбен смех». Он опускал свои вéки, чтоб её не видеть, но она, смеясь, насильно открывала их своими тонкими пальцами, - он опять её видел, и душá его играла и прыгала, как молодая лань в горах или как горный потóк в стремни́нах Ливáна. Зенóн просил её удали́ться. Нефора смеялась и тихо шептала: «зачем?»
- Я хочу быть царём моей совести!
- Э! Оставь это! Поверь, веселей быть червём, гложущим тýтовый лист в роще Дáфны, чем томи́ться в цáрственной скýке. Дай мне винÿ и лобзáнье в память нагóго ребёнка!

Зенóн ей подал фиáл; она отпила половину, а другую половину, смея́сь, влила ему во устá и держала его все это время в своих объятиях, а потóм, бросив пустой фиáл, поцеловала Зенóна в честь Вáкха…

Страсть, как тёмная горá, покрыла сердце Зенóна.

Случай мог быть чрезвычáйно опáсным для обоих, но златокузнéц александрийский был тайный христиани́н, и это спаслó обоих.
В самую безýмную минуту, «егда устремися уже грехý, - помянуся художному мýжу слово Евáнгельское: áще соблáзня́ет тебя рука твоя или нога - отсецы ея́, или óко - избоди é». «И он, возрев на жену, рече: „мало ми отступи́“ (отойди немнóжко) и изем нож удари ся в óко дéсное и речé: Виждь, Гóсподи, я́ко сохрани́тель зáповеди Твоея есмь, - да егда и аз вострéбую помощи от Тебя - Ты не удали́ся». Соблазни́тельница ужаснýлась и убежала.

* * * * *       

Вскóре в Александри́и случилось гонéние на христиáн. Гони́тель их был человек не только жестóкий, но и насмéшливый, - он хотел издевáться над христианами и, призвáв их епи́скопа, сказал ему:
«Не нахожý в вашей вéре ничего основательного и твёрдого, да не верю, чтобы вы и сами могли верить в то, о чём рассказываете. Вот я задам вам решительное испытание: если вы его выдержите, то вы останетесь цéлы, и всё, что у вас есть, - ваше будет; а если не выдержите, тогда я поступлю с вами, как с обманщиками, и оберу у вас всё, что вы имеете, на госудáря.
Испытание же вéре вашей назначаю вам по вашим книгам; там написано: если кто имеет вéру и скажет горé - „стрóнься с мéста и иди в вóду“, то будто горá непремéнно трóнется и пойдёт. Вон, видите, там недалеко от берега Нила есть горá Адер. Она стои́т там много лет, огнём земным вы́двинутая ещё в начале создания земли́, когда не было ни пирами́д, ни сфи́нксов, ни прáотцев наших, трудившихся над этими пострóйками. Выберите из себя такого и́стинно вéрующего, который мог бы сделать над Адером то, что представля́ется за возмóжное в ваших книгах; если горá Адер стрóнется с мéста и пойдёт, то я поверю, что в ваших книгах пи́сана правда, а если вы ничего этого не сделаете, то вы тем докажете, что все вы лгуны́, и тогда я поступлю с вами как с недостóйными уважéния обмáнщиками, а всё ваши имýщества возьму у вас на госудáря
».

Христиане пришли в ýжас. Они знали, что их прави́тель жестóк и пощáды им от него не будет: если горá Адер не трóнется со своего мéста и не пойдёт в Нил, тогда всем им доведётся поги́бнуть с позóром, а всё добрó, которое они собрали трудáми в течение всей своей жизни, будет расхвáтано или пов;рстано в казнý, а дети их останутся ни́щими и с осмéянною религией и без руковóдства родителей перейдут в вéру торжествýющих отцóвских мучи́телей…

В таком ужасном положении все христиáне, жившие в соседстве горы́ Адера, надели на себя неподрýбленные одежды печали, пости́лись, моли́лись и плакали, а между тем время шло и приближался ужé срок, назначенный прави́телем. Никто, - ни один из христиáн не чувствовал в себе той увéренности, чтобы сказать горé при людях: «стрóнься с места и иди в вóду».

Скорбь христиáн сделалась известна и иновéрным людям в городе, и тогда к христиáнскому епи́скопу пришла тáйно та сáмая египетская красавица, которая рáнее приходила соблазня́ть “златокузнецá”, и она сказала епи́скопу:
- Я узнала о вашем гóре и мне вас жалко, но вы, может быть, напрáсно прихóдите в отчáяние, и́бо если только вéре всё возможно, то у вас есть такой человек, который имеет настоящую вéру, и его вéра может вы́держать вся́кое испытáние.
- Как! - воскли́кнул епи́скоп. - Неужéли ты, нехристиáнка, увéрена, что горá может сдви́нуться?
- Да, я верю в это потомý, что я видела вéру, которая преодолéла законы естествá, но меня очень удивляет, что этого-то одного человека я и не вижу между теми, которыми ты себя здесь окружаешь и с которыми совéтуешься!
- Скажи же скорее, сострадáтельная госпожá, - кто он такой?
- Он златокузнéц, художник.
- Неýжто Зенóн окривéлый, который делает куми́ры и ýтварь для женских убóров?
- Да, это Зенóн.
- Поми́луй! - воскликнул христиáнский епи́скоп. - Ты говоришь невозмóжную вещь.
- Почему?
- Зенóн - искýсный художник, ни слова об этом; но он в вéре нашей не крéпок, он в постоянном общеньи с людьми разных вер и ты имя его можешь увидеть на испóдах различных куми́ров, - крокодилов мéрзостных, стрáстного ибиса и быка с чёрным пятном и коней фараóна; при том Зенóн часто бывает лени́в: он не поспевает к общей со всеми моли́тве, в день недéльный; когда много заказов, он одинаково трýдится, будто как в бýдень; он живёт без жены и нимáло не зáнят тою мыслию, чтоб учреди́ть себе семью или удали́ться в пýстыню, а он охотно разговаривает с посторонними женщинами, которым он нужен, и угождáет их сýетности.
- Может быть всё это правда, - отвечала гóстья, - но быть может и то, что всё это не так вáжно, как тебе кажется.
- Ах нет, госпожá, - что уж касается стéпени вáжности в вéре, то ты поверь, что нам это бóиже извéстно.
- Я и не спорю, - отвечала Нефорис, - так и должно быть, чтобы вам всё было лучше извéстно, но услышите и то, что я знаю о вéре Зенóна.
- Что же тебе стало извéстно?
- Мне извéстно, что Зенóн покори́л себя воле Учи́теля вашего, которого все вы зовёте Сыном вашего Бóга, и при мне показал такую силу любви к его слову, какой, может быть, никто из вас не видел.

Епи́скоп попросил её, чтоб она рассказала, чту такое она видела, и Нефорис с полною откровéнностью рассказала ему всю соблáзни́тельную сцену, которую она устроила художнику из желания иметь от него искýсный убóр на голову.

Стáрец всплеснýл руками. Ему было известно, что златокузнéц недавно окривéл на один глаз, но он не знал, отчего это случилось с Зенóном. Услыхав рассказ красивой Нефоры, епи́скоп понял всю трудность борьбы, которую одолéл художник, и дал цену его постýпку. Он благодари́л гóстью и сказал ей:
- Верь, прекрáсная госпожá, это никогда не позабудется в нашем народе, что ты пожалела о нас и не скрыла этого происшéствия, которое при совершéннейшей красоте твоей для вся́кого должно быть удивительно, и я согласен с тобой, что Зенóн доказал свою вéру своим послушáнием: я сейчас пошлю́ звать его, чтоб он сдви́нул гóру.

В тот же час от епи́скопа пошли за Зенóном послы́, чтобы он немедленно яви́лся, а антиохийская мóдница, рассказав свою тайну и тайну Зенóна, ушла, чтобы с ним тут не встретиться.
Ни епи́скоп, ни бывшие при нём люди не уразумéли настоящих намéрений гóстьи. Египтянка Нефора, растли́вшая ум свой в Антиохии на безýмных пирáх в роще Дáфны, не знакома была с сострадáнием, но мсти́ла Зенóну за его равнодýшие и нарóчно выставляла его на сáмую ответственную роль, в которой он должен быть народом осмéян.

Кривой златокузнéц не скоро пришёл из своего зáгородного дóма, а когда пришёл и епи́скоп рассказал ему, что от него трéбуется, чтоб он сдви́нул гóру, то он этому очень удиви́лся и отвечал:
- Гóсподи, Бóже мой! Что только я слышу! Или вы это вздýмали в шутку, чтобы посмеяться надо мной!
- Как! - отвечали ему: - да ты разве не знаешь, какое над нами случи́лось бéдствие?
- Скажи́те скорее! Я живу далеко и от молвы городской в стороне, и ничего не знаю.
- Наш прави́тель велéл нам для испытания вéры нашей, чтобы мы сдви́нули с мéста гору Адер.
- О, Бóже вели́кий! Кто ж это должен испóлнить? На это все вдруг ему ответили:
- Ты!

Художник подумал, что он ослышался, и воскли́кнул:
- Что? Я не слышу, что вы сказали?
Но народ ещё грóмче вскричáл в одно слово:
- Ты, Зенóн, ты сдвинешь гору!

Зенóн закрыл себе ладонями ýши и стоял в молчании минуту, а когда открыл слух, - опять оглуши́л его тот же самый крик:
- Ты, Зенóн, сдви́нешь гóру!
- Так это не в шутку на меня возложи́ли?
- Да, Зенóн, да! Ты это сделай. Мы все тебя просим.

Зенóн покачал головой и сказал:
- Кто научил вас задавать мне такую задачу? Неужéли я во всей общи́не всех лучше вéрю, и нет человека, которого смелéе можно бы вы́ставить на такое вели́кое дело - испытáние вéры.
А епи́скоп ему отвечал:
- Напрасно, Зенóн, ты стараешься спрятаться за свое смирéние! Мы сами считали тебя в вéре некрéпким, но узнали одну твою тайну и теперь перемени́ли своё мнéние. Ты напрáсно будешь отговариваться: ты один можешь сдви́нуть гóру.
- Но объясните мне… о какой такой моей тáйне вы говорите!
- А отчегó ты потерял глаз?
- Глаз?
- Да!

Зенóн смути́лся и пони́к головой.
- Тó-то и дéло, - сказал ему, ударя́я его по плечу рукой, епи́скоп: - сюда приходила красивая госпожá и всё про тебя рассказала. В тебе природа повинýется Бóгу. Мы знаем теперь, как ты освободил себя от соблáзнов, входи́вших в сердце твоё через глаз: ты его вы́колол. Не марáй себя лóжью, скажи нам: так это было?
- Так, - урони́л тихо Зенóн.
- Я стар, но не дáром я и́збран в епи́скопы: я понимаю, какое ты сильное одолéл искушéние. Вéре твоей больше нельзя, да и не дóлжно таи́ться; как стáрший в общине нашей, я совлекáю с тебя тёмный хитóн твоего смирéния. Отсéле ты, Зенóн, должен просия́ть всему миру и спасти́ нас перед издевáющимся гони́телем.

Кривой художник очень долго отказывался, но епи́скоп не освобождáл его от трýдного послушáния, а ви́дя его непреклóнность, сказал людям, чтобы все люди Зенóна просили, и те все стали плáкать, бить себя в грýди и громко кричать:
- Или ты, строя крокодилов из золота, и сам уже стал крокодил, а не человек, и не имеешь сострадáния? Отчегó же ты умел спасти́ себя одного, а теперь все мнóжество людей хочешь оставить в жесточáйшем бéдствии? Устыди́сь своего жестокосéрдия, испробуй свою вéру, повели́ горé Адеру дви́нуться и идти в воду, чтобы все мы осталися целы в наших жили́щах!

Такого общего жáлостного вóпля художник не вы́держал.
- Брáтья мои, - сказал он, - не укоря́йте меня в том, что я мастерством моим произвожу из камней и из золота подóбия созданных в природе творéний. От этого нет никакого зла и сам я не сдéлался через то ни камнем, ни золотом, и скорбь ваша жжёт мое сердце. Поверьте, что если бы для спасéния вашего нужно вам было, чтоб я вы́колол себе второй глаз, то я бы это сделал сейчас же и не искал бы себе за то ни возмéздья, ни слáвы; но повелéть горé, чтоб она дви́нулась с мéста и повéрглась в Нил, я не могу, потому что я не верю, чтобы слабая вéра моя на это годи́лась. Не себе, а всем вам, всем христиáнам, я бою́сь сделать укóр и учéнию Христá постыжденье, и́бо не мне ту вменят неудáчу, а Егó станут укоря́ть безрассýдно.
А те отвечали:
- Остáвь, Зенóн, остáвь! И мы, и епи́скоп, все тебе верим, что крепка твоя вéра, и потому не мéдли, спеши́ прослáвить всеóбщее уповáние на вéру твою: помоли́сь и повели́ горé идти с мéста!
Кривой златокузнéц воздви́гнул плечами и воскли́кнул:
- Всемогýщий и Вéчный Отéц! Ты видишь скóрби этих людей, которым ты дал уразумéть тебя через Иcýса, Óтрока Твоегó! Перед Тобóю открыта безконéчность вселéнной и все глуби́ны бéздны, но Ты же видишь и терзáние моего сéрдца, которое не может сноси́ть слёз моих братьев. Прости́ мне, что смéю тебя умоля́ть, - не постыди́ нас всех, оживи́вшихся вéрою, и соверши́ невозмóжное, как возмóжное, и́бо Твоя́ есть сила и слáва вóвеки!

Все александри́йские христиáне повторили эту крáткую моли́тву кривого художника и все сразу, поднявшись, запели псалóм и пошли из гóрода в смирéнье толпой к горé Адеру, а впереди их шел, тихо моля́сь, их епи́скоп.

О движéнии христиáн в тот же час дали знать градоправи́телю, у которого в ту пору было много имени́тых гостей, и он, и все его гости захотели поехать к горé, где надéялись видеть, как будут смешны́ христиáне.
Градоправи́тель, в пурпуровой с золотом тóге, ехал впереди́ всех в колесни́це, выложенной серебром и слонóвою костью, с львиными головами на гайках, где колёса были привёрнуты к оси. Вороны́е кони его были прямые потомки коней фараóна, их чёлки и остриженные гри́вы покрыты золотою тяжёлою сеткой работы Зенóна, повóдья из золотистого жёлтого шёлка с золотой бахромóю.
В других колесни́цах так же парáдно ехали гости. К ним приставали по пути прохóжие на ýбранных ослах и дорого стóивших белых верблюдах с пушистою шерстью. Пéшие люди в большом изоби́лии их окружали несмéтной толпою. Яви́лись крестьянки с кувшинами свежей воды́ и с корзинами фруктов.
Толпа становилась всё больше и больше, и все шутили и смеялись, ожидáя, что когда гора не пойдёт, то прави́тель даст знак отряду слéдовавших за ними вóинов, и они сгонят христиáн к Нилу и всех их помéчут с берега в воду. Появились на старых ослах и заклáдчики с мешками монет и с таблицами, на которых писали заклáды. Никто ни секина не хотел держать за то, что гора сдви́нется, но держали за то: всех ли утопит прави́тель, или только немнóгих, а других отдаст в рáбство.

Между тем христиáне с епи́скопом, не спешá, подошли к подошве горы́, опять помоли́лись и пошли обходить гóру вокруг. Со смирéнной моли́твой они обошли «всё основанье горы́», и когда возвратились на то место, откуда начали обход, то епи́скоп сказал кривому художнику, чтоб он ещё помоли́лся.
И чуть художник преклони́л колено, как над землёй послышался гул, и гора Адер колыхнýлась, как шапка на сонном феллахе.

Толпа горожáн, забыв смех и заклáды, шарáхнулась назад и испугала коней и верблюдов; вышло смятéние, колесни́цы одна зацепляла другую, верблюды зафыркали и подняли шеи, а ослы закричали и начали би́ться…

Напрáсно труби́ли в рожок и напрáсно кричал градоправи́тель: «Уйми́тесь, безýмцы! Это не больше, как грóхот колёс или простой гул от волн Нила!». Вся́кий чувствовал, что земля под ним колебáлась, и заметили все, как кремнистые рёбра горы́ впали, потом вдруг напрягли́сь, вышли нарýжу и стали кроши́ться.
Осколки острых кремней и песок сы́пались вниз, и порой, как из пращи́, разлетались в стóроны с треском, внизу же необъя́тным пластóм ползли óползни глины… Казалось, как будто разрушалось созданье горы́, а расстояние, которое отделяло Адер от Нила, на видý у всех начало убавля́ться с обеих сторон, и́бо вода в реке также шумела, билась на берег и затопля́ла прострáнство…

Тут не только те, которые были на месте, но все, кто оставался в Александрии, так испугались, что потеряли вся́кое обладáнье собой; все бросились скорее вон из своих колебавшихся домов и устремились бегóм к подножию Адера.
Среди них, то мешаясь в толпé, то выдвигаясь вперёд, шла в волнении Нефорис и говорила всем о своём поведéнии, и о стыдé, и о страхе, которые испытывала она у Зенóна, и этот Зенóн теперь по её винé погибает. На неё смотрели как на сумасшéдшую.
Где спокойно стояли одни христиáне со своим епи́скопом и кривым художником, - все те, которые пришли сюда с торжествóм и насмéшками, метáлись, рыдáли и, хватаясь один за другого, друг друга отталкивали, чтобы не стать тяжелей от того, что другой человек дéржится, и не провали́ться с ним вмéсте в трéщины, которые, к вя́щему ýжасу, стали обозначаться под оседáвшею глиной.

Тогда прибежавшие александри́йцы и́здали закричали христиáнам:
- Безчи́нные люди! вот до чего довело нас милосéрдие, с которым мы вас терпели! Что вам за польза делать нам зло? Для чего вы ведёте недвижную Адер-гору с её вековéчного мéста? Для чего хотите завали́ть нашу рéку? Нил орошáет все наши поля́ и ды́нные гряды; через его мéрный разлив земля всех нас кормит, а вы хотите сделать так, чтобы горá запрудила сразу всю воду и чтобы Нил выступил вдруг и началось по всем полям и по ды́нным грядам потоплéние! О проклятый народ! о жестóкие люди! И вы ещё смеете уничтожать крокодилов! Нет людей хýже вас во вселéнной! Вы злей гáльских друи́дов и ваш Бóг - Аримана перси́дского злéе!

Тогда христиáнский епи́скоп поднял руку и отвечал александри́йцам:
- Бóг христиáнский прости́т и в винý не поставит вам то, что вы, не зная Егó, о Нём говорите. Он есть Отéц всех и Отéц милосéрдия. Вы в заблуждéнии. Не мы, христиáне, хотели, чтобы нарýшен был свящéнный покой мироздáнья. Если же гóру ведём, то не своею мы это делаем волей.
- Кто же мог вам это велéть?
- Спросите о том своего градоправи́теля: это он повелéл нам, а мы, христиане, повинýемся влáсти.

В это время проноси́ли в носи́лках градоправи́теля, которому в суматóхе переехали колесни́цею нóги, и он услыхáл это и, тяжко стонáя от мучи́тельной бóли, воскли́кнул:
- О, как я наказан, и как о безýмстве моём сожалéю! Но довóльно: я верю вам, верю, вели́к Бóг христиáнский, и я не хочу вперёд с Ним состязáться! Если вы в сáмом деле не проти́витесь влáсти, то теперь я повелеваю вам: сейчас же останови́те гóру!
- Господи́н, - отвечал ему христиáнский епи́скоп, - мы влáсти покóрны, но мы не знаем, можем ли мы испóлнить второе твоё повелéние. Ты ведь сам перечитал наши книги и их знаешь: там точно скáзано, что можно велéть горé дви́нуться и идти в воду, но припóмни - там ведь ничего нет о том: можно ли останови́ть гóру, когда она ужé трóнулась и пошла со своего мéста.

Земли́ же между горóю и Нилом в это время все убавля́лось; ползýчая глина тесни́ла народ с одной стороны́, а вода хлестáла с другой, и песок в промежутке засыпал людей по колено.

- Земля поглощáет нас! - воскли́кнули люди. - Прокля́тие прави́телю! Смерть ему, ненави́стнику! Вели́к Бóг христиáнский!

Тогда прави́тель останови́л носи́лки и стал проси́ть александри́йцев прости́ть ему его дéрзость, но те его не слушали, а сами упали пред христиáнами на колени и завопи́ли:
- Святáя вéра ваша, и все мы хотим приня́ть эту вéру. Возьми́те нашего прави́теля; мы отдаём вам его и даже сами сейчас бросим его в Нил пред вами, только спаси́те нас, - пусть горá стáнет.

Епи́скоп сказал им:
- Нет. Вы не знаете, какого мы дýха. Нам нежелáнна поги́бель ничья́. Бóг не хочет смерти грéшных. Со смертью кончается путь к исправлéнию. Вся́кий же здесь себя обязан испрáвить. И прави́тель наш тоже жизнь имеет от Бóга. Пусть живёт, пока дни его совершáтся. Злóе отвéргши, в сердце с одною любовью воскли́кнем все без различия:
- Поми́луй, Влады́ко!
- Поми́луй! Поми́луй! - прокати́ло в народе, и все пáли ли́цами в землю.

Всё стало стихáть; ветер умчáлся, óсыпи крéпли, сухие камни перестали лопаться и крошиться, влажные óползни огустевали и твердели.
Епи́скоп всё тихо моли́лся.
Порядок восстанови́лся. Горá, которая дви́нулась по вéре художника, стáла на своём месте по моли́тве епи́скопа.
Люди и животные как бы пробуждáлись от сна. Все наслаждались покóем, кони трясли головами, а верблюды лежали, поджав под себя ширококопытные лáпы и жевали свою безконечную жвачку. На деревьях показались глиноцвéтные голуби и заворковáли.

Нефорис благовествовала: она незамéтно подошла тихо к Зенóну и, держа его за руку, говорила:
- О, если бы ты знал, как мне тебя жаль, и как я чту и люблю твоего Бóга, и как укоря́ю себя.
- В чём ты себя укоря́ешь?
- Óко… твоё где, твоё óко, бедный Зенóн!
- Остáвь это. Зенóн блажéн, а не беден. Я счастлив, Нефора, что вижу в тебе одним óком теперь тихую мысль христиáнки, и ты сама мне милéй, чем тогда… когда я в два глáза смотрел, как лицо твоё рдéло безсты́дством порóка.
- О, замолчи!... Я призналась во всём перед всеми…
- Ты очень достóйно поступи́ла, Нефора.
- Да, теперь я удаляю́сь… в пýстыню.
- В пýстыню!... Помéдли, на тебе есть мой долг.
- Долг мой!... Чем должнá я тебе? - удиви́лась Нефора.
- Чтобы испóлнить совет моего Учи́теля, я отдал мой глаз; ты была в этом отчáсти причинна, но когда ты не пожалела себя и обнажи́ла перед людьми свой сокровéнный грех - ты себя испрáвила и привлекла меня к себе. Мы теперь одного дýха и можем быть подпóрой друг другу… Для чего нам теперь расставаться? Нефора! Будь ты женою Зенóна!

И они сделались супрýгами.

* * * * *       

Отсюда видим, что соблáзн, устрóенный художнику мóдницей III вéка, не имел успéха. Египетская красавица не только не могла соблáзни́ть нрáвственного человека, но ещё сама была пораженá твёрдостью христиáнских прáвил, и вся эта история послужи́ла к обращéнию в христиáнство мнóжества людей, не признававших до тех пор ничего выше соблáзнов чýвственности.

Кривой художник “сдви́нул” эту гору2.


* * * * *                      * * * * *                      * * * * *


Примечания:
1 Отрывок из очерка Н. С. Лескова «Легендарные характеры», опубликованного в журнале «Русское обозрение» в 1892-м году и посвящённого пересказу поучи́тельных историй из церкóвного сборника книги «Пролóг». Заглавие дано редакцией «Вифлеема».
В основе рассказа лежит действительный случай, описанный в «Пролóге» под 7-е октября. Этот же сюжет лёг в основу одноимённой повести Н. С. Лескова, которая пóзже была опубликована под заглавием «Гора».
(примечание редакции)
2 Нельзя не подиви́ться, как это сказáние могло оставаться до сих пор незамеченным теми, которые держатся буквального понимания слов: «отсеки́ и брось!».

 

 


ПОИСК В ИНТЕРНЕТ
 
 

 
 
 
   
 
 
Flag Counter
 
Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика Рассылка сайта 'Чёрный монах'
Студия ARST Project